Если в стихотворении "Дом на Фонтанке" (1971) стержневым является схваченный в деталях портрет именитого поэта ("На Фонтанке жил Державин Двести лет тому назад"), то пространственные образы в песне "Около площади" (1982), стихотворении "Всем домам на Неве возвратили теперь имена…" (1995) предстают в диахронном разрезе, сохраняя следы личного присутствия героя, что когда-то "над Невою бродил до рассвета". Напряженное раздумье о прожитом и пережитом в "хмури ленинградской" – о "судьбах пропавших, песнях неспетых, жизнях ненужных", ассоциируется с драмами отечественной истории ("Площадь Сенатская…"), но при этом выводит нередко к чувствованию гармоничной органики городского бытия: "К небу, светлому в полночь, ладони воздели мосты".
В стихотворении же "Старый Питер" (1998), этой городской "минипоэме", запечатлевшей сложную целостность исторического опыта личности конца ХХ столетия, образ северной столицы, с ее "хмурым" фоном, предстает как средоточие исторических "взрывов" в "медлительной пантомиме" веков: от народовольческого террора ("высочайшею кровью окрасив подтаявший снег") до ГУЛАГа и "блокадного зарева"… Ассоциации с Петербургом Некрасова, Достоевского ("Петербург Достоевского, который его ненавидел") подкрепляются живым присутствием мифологизированных фигур представителей культуры прошлого: "И тебя за плечо задевает Некрасов, Из игорного дома бредущий под утро домой".
Представая в качестве векового культурного хронотопа, Петербург Городницкого актуализирует память о трагических судьбах связанных с городом поэтов – в "скрытой" поэтической "дилогии" "Блок" (1985) и "Ахматова" (1978).
Если в первом стихотворении зловещий образный строй революционной поэмы, в чьем "названии слышится полночь", как бы порождает вокруг себя смятение городского мира ("И мир обреченный внезапно лишается красок"), то в поэтическом осмыслении судьбы автора "Реквиема" тягостные подробности жизни блокадного Ленинграда просквожены дыханием роковой бездны Хаоса истории:
Непрозрачная бездна гудит за дверною цепочкой.
И берет бандероль, и письма не приносит в ответ
Чернокрылого ангела странная авиапочта.
Характерная для поэзии Городницкого 1990-х гг. творческая рефлексия над особым мироощущением "стыка" эпох, тысячелетий вбирает в свое смысловое поле и образ Петербурга, словно подошедшего "к началу неизвестной новой эры" – "Над сумерками купчинских предместий Над полуобезлюдевшим Литейным" ("Минуту третьей стражи обозначив…", 1996).
Многопланово разработанная поэтом-певцом петербургская мифология наполняется историософским смыслом, а сам город обретает статус города-символа, города-мифа ("Атланты", "Этот город, неровный, как пламя…" и др.).
Еще в ранней песне-притче "Атланты" (1965), как и в окуджавском стихотворении "Летний сад" (1959), одушевленные каменные изваяния, воплощая могучее, устойчивое ядро жизни "града и мира", вступают в таинственное взаимодействие со сложной геофизикой города:
Забытые в веках,
Атланты держат небо
На каменных руках.
А небо год от года
Все давит тяжелей.
Образ Петербурга сопряжен у Городницкого и с входящими в контекст вековой мифологемы северной столицы раздумьями о парадоксальной, драматичной встрече здесь европейской цивилизации с "азиатчиной", которые в свете нового опыта ХХ в. обретают трагедийное звучание. В стихотворении "Санкт-Петербурга каменный порог…" (1994) создается эффект мерцающего "двоения" примет городского топоса, где "тонут итальянские дворцы, –Их местный грунт болотистый не держит". Памятники Петербурга увидены здесь в мифопоэтическом ореоле, а образный диалог с пушкинским "Медным всадником" наполняется умножившимися в трагизме эсхатологическими мотивами:
И бронзовую лошадь под уздцы
Не удержать – напрасные надежды.
И царь в полузатопленном гробу
Себе прошепчет горестно: "Финита.
Империи татарскую судьбу
Не выстроишь из финского гранита".
В стихотворениях же "Петербург" (1977), "Памятник Петру I" (1995) в различных ракурсах рисуется исторический и личностный портрет основателя города, главным в котором становится принцип парадокса. Если в первом случае эта парадоксальность носит индивидуально-личностный характер ("Самодержавный государь, Сентиментальный и жестокий"), то во втором шемякинская фигура "лысого царя без парика" получает символическую интерпретацию, приоткрывающую потаенные стороны ликов русской истории и олицетворяющую "судьбы печальной горожан пророчество живое".
Похожие статьи:
Эгейское искусство III тыс. до н. э
В III тыс. до н. э. высокого расцвета достигло искусство Эгеиды (островов Эгейского моря и побережья Малой Азии). Особую известность приобрели работы мастеров Кикладского архипелага, расположенного в южной части Эгейского моря (Фера или С ...
Живопись Этрусков
Этрусские гробницы представляют огромный интерес не только как дошедшие до нас памятники архитектуры, но и своими хорошо сохранившимися на стенах живописными композициями, выполненными в различной манере. В некоторых гробницах живопись ле ...
Ажоражоне
В историю искусства Высокого Возрождения яркую страницу вписала Венеция, где этот период продолжался до середины XVI в. Особое великолепие город приобрёл после перестройки его центра учеником Браманте Якопо Сансовино (I486— 1570). Напр ...
Разделы